Ноябрь 2005

Я не народная героиня, я просто люблю петь

Майра Мухамедкызы. Сегодня в Казахстане нет ни одного человека, который хотя бы раз не восхищался ее чарующим голосом. «Кто такая? Откуда?!» — спрашивали люди друг друга, когда она свежим ветерком впорхнула на казахстанскую оперную сцену, а потом стала покорять лучшие зарубежные залы. Сегодня Майра Мухамедкызы — единственный в Казахстане лауреат престижного конкурса имени Чайковского, три года назад с ней заключила контракт парижская Гранд-Опера, весной этого года она пела в оперных театрах Лос-Анджелеса и Вашингтона. В театральном сезоне 2005—2006 годов у нее контракт с пятью оперными театрами Франции — будет петь в Париже, Нанси, Рене, Гавре и Каннах.

Ее дед уехал в Китай в голодные 30-е годы. 11 лет назад она вернулась на родину предков, чтобы всерьез заняться оперным пением. В ее крохотном чемоданчике на тот момент ничего, кроме нот и смены белья, не было. Ей, не знающей ни слова по-русски, предстояло начать заново строить свою жизнь.

В 94-м поступила в аспирантуру при Консерватории имени Курмангазы, в том же году после прослушивания в Академическом театре оперы и балета имени Абая она стала одной из его солисток.

В 96-м Майра получила наконец казахстанское гражданство. Эта история заслуживает отдельного разговора. В Казахстан тогда с визитом прибыл китайский премьер Цзян Цзэминь. На концерте в честь высокого гостя Майра должна была спеть что-нибудь на его родном языке.

— Я выбрала песню «Китай — любовь моя». На родине премьера она настолько популярна, что уже превратилась в гимн. Будучи очень тронутым, он сказал: «Даже у меня есть акцент — он у меня шанхайский, а сегодня я услышал чистейший китайский язык», — и после концерта пригласил меня на прием. Там я впервые увидела казахстанского Президента. После приема Нурсултан Абишевич спросил у меня, почему я не беру казахстанское гражданство. Я ответила, что давно хлопочу об этом, но куда бы ни обращалась, везде говорят: «Ждите». После вмешательства Президента вопрос с моим гражданством был решен в считанные дни.

Не скажу, что в театре меня встретили очень доброжелательно. У меня там было прозвище — китаянка. Когда коллегам нужно было сказать про меня то, что обычно говорят за спиной, они это, не стесняясь, делали прямо при мне. Тяжело было в те годы. Все мое общение с коллегами ограничивалось двумя словами: «здравствуйте» и «до свидания». Бывало так, что еще утром я стою в программе большого концерта, а вечером мою фамилию убирают. Причин мне не объясняли, просто говорили, что вместо меня будет петь другая певица. И мне приходилось, глотая слезы, возвращаться домой.

Мой педагог Надия Абдрахмановна Шарипова говорила тогда: «Деточка, тебя здесь не признают до тех пор, пока ты не станешь лауреатом какого-нибудь престижного международного конкурса. Когда это произойдет, высокомерию придет конец. А ты этого можешь добиться, но для этого ты должна работать как лошадь».

Я и сама поняла позже, что здесь очень много обращают внимания на звания. И в душе дала себе клятву, что добьюсь их во что бы то ни стало. Сначала поехала в Санкт-Петербург на конкурс имени Римского-Корсакова. На третий тур не прошла, но получила специальный диплом за артистизм. В конце 96-го поехала в Испанию. Чтобы пройти на третий тур, не хватило половинки балла. Через год пришло приглашение из Португалии. Чтобы попасть на конкурс там, я обошла, кажется, всех алматинских бизнесменов с просьбой помочь. Все обещали, но слова своего никто не сдержал. Поездка срывалась. За день до конкурса я пришла к директору театра Куанышу Габдуллаевичу Уразгалиеву. Он меня отругал за то, что поздно обратилась, а мне, честно говоря, уже неудобно было каждый раз бежать к нему за помощью. Вечером он позвонил: «Майра, куплен только один билет, на концертмейстера денег нет».

На конкурс приехало 66 исполнителей из 17 стран. Он был очень трудным, проходил в четыре тура. В финале нас осталось десять человек. А у меня уже кончились деньги, которые муж собрал мне в дорогу. Последние три дня я пила одну воду. В тот день, когда должны были объявить результаты, я упала на улице в обморок. Какие-то сердобольные португальцы привезли к себе домой, начали отпаивать молоком, кормить и только потом повезли в концертный зал, где проходил конкурс.

Объявили десятое место, девятое... четвертое, третье... А меня все нет. Когда прозвучало, что Казахстану присуждена первая премия, я опять чуть не упала в обморок. С балкона летят цветы, все поздравляют, а я стою и плачу. Таких больших денег — награда за первое место была 10 тысяч долларов — я никогда не держала в руках!

На второй день всех финалистов и членов жюри я пригласила в ресторан. Шикарный стол, а я ничего не могу есть. В голове кружится одна мысль: «Вот если бы два дня назад у меня было столько еды, я бы спела еще лучше».

После этого конкурса у меня наконец появился собственный шанырак: городской акимат выделил двухкомнатную квартиру. С ее появлением муж решился поменять гражданство. Раньше он боялся, потому что здесь для него не было работы, а в Китае — он известный спортсмен. У него, как у двукратного чемпиона Азии и десятикратного чемпиона страны по мотокроссу, была неплохая зарплата. Благодаря этим деньгам мы с ним и жили в Казахстане, на них же я ездила и на международные конкурсы.

В 1998 году я поехала на конкурс имени Чайковского. Перед этим меня принимал Нурсултан Абишевич Назарбаев. Он сказал, что еще ни один казахстанский исполнитель не становился лауреатом этого престижного конкурса. И он очень надеется, что я привезу в Казахстан это звание. А мне стало страшно от этого доверия — русским-то языком я до сих пор владела очень плохо, это могло стать основной помехой.

Первые два тура прошли очень хорошо. Российская пресса уже прочила Казахстану первое место. Но перед третьем туром, который проходил в Большом театре, я до того переволновалась от телефонных звонков из Казахстана, что первую арию исполнила посредственно, зато «Травиату» — блестяще! Меня несколько раз вызывали на сцену, чтобы я повторила. Результат — третье место.

После этого конкурса Казахстан признал Майру: ею заинтересовалась пресса, она получила звание заслеженной артистки республики и пятикомнатную роскошную квартиру в дорогом районе Алматы. А главное — в театре она наконец стала своей. Но настойчивая и очень честолюбивая певица не собиралась останавливаться на достигнутом. Она жаждала признания за рубежом. И только поработав на сцене Гранд-Опера в сезоне 2003—2004 года, Майра почувствовала себя по-настоящему профессиональной певицей.

— Чтобы стать ею, пришлось безумно много работать. Не раз бывали моменты, когда я собирала чемоданы, чтобы вернуться назад. Дело в том, что здесь у меня был очень маленький репертуар — всего пять-шесть спектаклей, да и то половина из них — наши, национальные, а у любого зарубежного певца в запасе как минимум 10-15 опер из мировой классики, которые он поет на языке оригинала. Когда мне говорили, что через неделю я буду петь на итальянском, к примеру, в «Свадьбе Фигаро», а я отвечала: «Дайте время выучить роль», все удивлялись: «Но в Гранд-Опера приходят уже с готовым „репертуарным карманом“! Здесь не учатся — здесь работают профессиональные певцы!»

Я совсем было собралась домой, когда директор театральной программы сказал: «Ну что с вами делать? Языков (французского и итальянского) не знаете, репертуара нет», но я вовремя вспомнила свою любимую пословицу — «Хороший конь никогда не вернется на то пастбище, которое истоптано его же копытами». Да и какие перспективы ждали на родине? Все те же пройденные вдоль и поперек «Травиата», «Риголетто» и «Кыз Жибек». Очень поддержал меня муж, который поехал в Париж вместе со мной. «Терпи! Ты все сможешь, — велел он. — А деньги я заработаю». Попыталась обратиться к профессорам Парижской консерватории. Они, послушав меня, говорили: «Но вы в наших услугах не нуждаетесь, у вас хорошо поставленный голос». И я стала искать концертмейстеров. Их услуги стоят очень дорого — до 300 евро в час, а я работала с концертмейстером самой Монсеррат Кабалье — мадам Иолондой и еще с любимым мною мсье Франсуа де Орадором. Приходилось заниматься до полуобморочного состояния — по шесть-восемь часов. Это — не считая репетиций в театре, которые идут с девяти утра до 11 ночи.

Когда она пела в Вашингтон-опера, «Нью-Йорк-таймс» и «Вашингтон-пост» писали, что у нее свежий, чистый, полетный, передающий образ голос.

— Поездка в Америку была для меня, с одной стороны, огромным стрессом. Кругом профессионалы с мировыми именами, которые на каких только сценах не пели! Это для меня Вашингтон был подарком судьбы, шансом показать себя, а для них — так, очередной город, куда они приехали на гастроли. А с другой стороны, два месяца, которые я провела там, были самыми счастливыми в моей певческой карьере. Никогда не забуду, как в антракте ко мне подошел сам директор театра Пласидо Доминго, чтобы похвалить мое пение. Я не верила своим ушам! «Вы говорите правду?» — без конца спрашивала я его. «А вы мне не верите?!» — изумлялся он.

С Пласидо Доминго Майра познакомилась летом позапрошлого года. Встреча с ним стала возможной благодаря парижским знакомым певицы. Напомним, что Майра Мухамедкызы в театральном сезоне 2003-2004 года пела по контракту в Гранд-Опера.

— В Милан из Москвы я улетала в пять утра. Когда Доминго увидел меня — смертельно уставшую, с охрипшим голосом, то сразу отправил в гостиницу отсыпаться. Утром 20 июня он вместе со своей женой Мартой заехал за мной. Это было похоже на сон: легендарный певец, мировая звезда собственноручно приносит мне воду и просит не волноваться! Результатом того прослушивания стало приглашение спеть в Вашингтон-опера.

«Орлеанская дева» звучала на этой сцене на языке оригинала. Как признается Майра, партия Агнесс Сорель из-за резких перепадов высоких и низких звуков далась ей нелегко.

— Но я полюбила петь на русском. Когда понимаешь каждое слово, поешь с чувством, то испытываешь такой комфорт! А потом мне очень понравилась американская публика. Она эмоциональнее, чем европейская. В Париже даже после очень удачного спектакля публика обычно сразу расходилась, а тут после спектакля поклонники ждали у выхода из театра. И столько было цветов! Я, признаться, первый раз встречала такой теплый прием за границей. Партнерами в «Орлеанской деве» были легендарная итальянская певица Мирелла Френи, бывший солист Большого театра, знаменитый тенор Сергей Лайферкус, солисты Мариинского театра — Евгений Никитин, Федор Кузнецов, Владимир Мороз и американские певцы.

Перед тем, как поехать петь в Вашингтон-опера, Майра попробовала себя на родине в роли менеджера.

— Во Франции у меня есть человек, который занимается моими делами в Европе и Америке, а в Казахстане я еще не нашла для себя агента. Когда в октябре прошлого года давала в Алматы сольный концерт, то билеты были проданы вмиг, а получила я ничего. Остальное, сказали мне, ушло на оплату аренды зала, услуги оркестра, электричество, дворника, уборщицу и так далее.

— А сколько вам платят за границей?

— Мой труд оплачивается достойно, хотя там я пою только в операх. Это от силы две арии за вечер, а в сольном концерте их звучит не менее десятка, и все из разных опер. После того октябрьского концерта, который я посвятила 10-летию возвращения на родину, я очень рассердилась и организовала фонд «Майра Мухамедкызы. Vivat!», чтобы в последующем самой оплачивать организацию своих концертов.

Концерт, который состоялся в Астане 30 января этого года, был первым шагом. Здесь все было оплачено из моего кармана — оформление зала, гостиница для музыкантов, реклама. За день до концерта почувствовала себя плохо — резко упало давление. Врачи «скорой» сказали, что мне ни в коем случае нельзя выходить на сцену — нужен отдых. Но какой может быть отдых, если билеты уже проданы! А после концерта надо готовиться к поездке в Америку!

Перед концертом было самое настоящее испытание нервов. То говорят, что все билеты проданы, то — нет, потому что, дескать, холодно — какой театр, если на улице стоит мороз 40 градусов! Но концерт получился прекрасный, люди, помогавшие мне его организовывать — начиная от музыкантов и заканчивая гримерами и визажистами, — остались довольны, тем, как я оплатила их труд. Мне могут сказать: раз за границей так хорошо платят, то почему бы не петь там всегда? Но мне нравится петь в Казахстане! Не знаю, тянет меня сюда, и все. Пусть мой дом беден, но это мой родной дом. Потому-то по просьбе музыкантов каждый раз из-за границы я привожу килограммами партитуры новых произведений.

— Сейчас за границей очень много говорят об Анне Нетребко — солистке Мариинского театра. А ведь вы когда-то вместе начинали на конкурсах...

— Ее на самом деле там знают больше, чем меня, потому что она вышла на мировую сцену раньше. И этому есть объективные причины — Мариинский театр каждый год выезжает на гастроли за границу, потому что ее главным дирижером является музыкант с мировым именем — Валерий Гергиев. А потом, на такие прославленные сцены, как Ла-Скала, Ковент-гарден, Метрополитен-опера, Гранд-Опера, они выходят с оригинальными русскими произведениями, которые входят в мировой репертуар. Когда Европа увидела Наташу из «Войны и мира» и Людмилу из «Руслана и Людмилы» в исполнении красавицы Анны Нетребко, она пришла в восторг! А у нас, к сожалению, нет ни своих Георгиевых, ни Ростроповичей, ни Образцовых и Вишневских. То есть у нас нет оперной школы, и нам приходиться вариться в собственном соку и затрачивать гораздо больше времени на узнавание за границей.

— Выходит, нашим певцам на большой успех за границей не стоит рассчитывать?

— Почему? Если признают нашу музыку, за ней придет и признание языка.

— Сейчас многие из наших с вами соотечественников смотрят на вас как на человека, благодаря которому Казахстан становится узнаваемым за границей.

— Это правда. Я благодарна людям за то, что они гордятся мною, но я, наверное, разочарую их, если скажу, что за весь народ отвечать не могу. Да, я хочу стать большой певицей, но я не исполнительница чужих желаний, не народная героиня и не партийный лидер, я просто люблю петь. На сцене я живу теми страстями, которые переживают мои герои, и когда я признаюсь партнеру в любви, это — правда, потому что те два или три часа, что идет спектакль, я по-настоящему вхожу в образ. Я всего лишь певица, когда пою арии из опер, а в самой опере рядом с обаятельным и симпатичным партнером я еще и женщина. Вообще, опера — это самый сексуальный вид искусства, поэтому-то она никогда не стареет и живет веками.

Счастливые чувства, пережитые на сцене, настолько дороги, что после спектакля я сразу стараюсь попасть домой, чтобы не расплескать их, общаясь с поклонниками. Может, это покажется странным и не свойственным для людей моей профессии, но я абсолютно не публична. С детства люблю быть одна. Правда, это не означает, что я люблю одиночество — я его страшно боюсь.

— В прошлом году вы говорили, что вам будет вполне по силам стать директором Театра оперы и балета имени Абая...

— Я говорила так потому, что вся была под впечатлением от заграницы. Мне казалось, что мне будет по силам изменить существующую у нас систему, но ведь у казахов не случайно есть пословица «Жалгыз аттан ша шы пайды» — одинокая лошадь не поднимет пыли. Сейчас я уже думаю, зачем мне на это нужно тратить время, которого и так мало, а мне еще так много надо учиться? А с другой стороны, поднять театр может только человек, очень хорошо разбирающийся в оперном искусстве и имеющий мировое признание. К примеру, Пласидо Доминго сейчас директор двух театров — Метрополитен-опера и Вашингтон-опера. Эти театры благодаря ему достигли мировых стандартов.

— Певцы, которых вы до сих пор считаете для себя идеалом?

— Ой, много таких! Пласидо Доминго, австралиец Джон Сазерленд, Мирелла Френи, Анджело Джорджио, Роберто Аланья, Дмитрий Хворостовский. При этом по-человечески они очень просты. У Доминго, казалось бы, есть все — признание, слава, деньги, а он, как ни увидишь его в театре, все время с нотами под мышкой. Но больше всего меня потрясло, что великий Доминго, как и все, стоит в очереди в театральном буфете за чашечкой кофе!

— С какими театрами вы заключали контракты на следующий театральный сезон?

— У меня контракты в нескольких театрах Франции, после дебюта в Америке в «Орлеанской деве» Доминго намерен пригласить меня петь в свои театры. А он — человек слова. Сейчас работаю над оперой «Любовный напиток» итальянского композитора Доницетти. В следующем году с партией Адины я выступлю в Париже, а в начале декабря этого года концертный вариант оперы позвучит в Алматы. Если она вызовет интерес у публики, то в следующем году я мечтаю поставить эту оперу в Казахстане. В середине ноября буду участвовать в гала-концерте в Астане, а потом до августа буду петь в Париже.

— Где вы в этом году будете встречать Новый год?

— Еще неизвестно. Возможно, в Париже, но, может быть, и здесь. Вообще, все праздники я встречаю либо в пути, либо где-нибудь на концертной сцене. Я так устаю, что в этом году даже забыла про свой день рождения. Когда после возвращения из Америки мы решили поехать к моим родным в Китай, то муж просил, умолял, требовал, чтобы я не брала с собой нот. Оказывается, последние десять лет я вообще не отдыхала! Мне было так хорошо с родителями, столько разговором о музыке! Они ведь тоже музыканты: мама — певица, отец — композитор. Но на пятнадцатый день я уже не находила себе места, начала распевать арии, и отец в конце концов сказал: «Дочь, сердце у тебя уже не здесь!» А я ему ответила: «Это ведь вы виноваты, что я выросла такой». В детстве, и юности отец каждое утро, бывало, спрашивал: «Что собираешься сегодня делать?» А вечером: «Что успела сделать?» С той поры у меня каждое утро начинается с тревожного вопроса самой себе: что я должна успеть сделать сегодня?

— Как сложилась бы ваша певческая судьба, если бы вы не решили вернуться на родину предков?

— Не знаю. Я очень хорошо окончила музыкальный факультет Пекинского университета народов Китая. Преподавала там шесть лет, параллельно участвовала на всекитайских конкурсах вокалистов. Два раза удостаивалась первой премии. Все говорили, что у меня великолепный голос, но шансов попасть на профессиональную сцену почти не было. В Пекинском оперном театре, как и во все оперных театрах мира, переизбыток сопрано.

— У вас есть в планах когда-нибудь вернуться назад, в Китай?

— Никогда! Мне здесь очень трудно, но я не чувствую себя чужой. Так было всегда, даже в те времена, когда мы еле сводили концы с концами. Как-то мы с мужем все деньги до копейки отдали за аренду квартиры. Я жарила картошку с луком и плакала (ой, я не могу спокойно про это рассказывать — до сих пор слезы наворачиваются), муж тогда сказал: «Может вернемся обратно? Ну что ты здесь нашла хорошего? Там я для тебя сделаю невозможное». Я сказала: «Нет!» После этого он уехал в Китай, и его не было целых три месяца. Я думала, это конец нашей совместной жизни. Мне было очень тяжело, я люблю своего Ахсана, но если встану перед выбором — он или родина, останусь здесь. И он об этом знает.

Но если раньше я думала: главное — это карьера и только карьера, то теперь считаю, что жизнь даже самого знаменитого человека немыслима без семьи. Если бы рядом со мной не было любящего мужа, я бы не смогла выходить на сцену. Я пою от радости и полноты жизни. После каждого моего выступления он говорит: «я заново влюбился в тебя».

— Вы очень долго не соглашались на это интервью, искали разные причины, чтобы отказаться. Это связано с нехваткой времени?

— И с этим тоже, но главная причина — каждое мое интервью вызывает волну раздражения у коллег. Все сказанное мною читается словно через лупу и часто становится поводом для ехидных реплик и выматывающих душу упреков в том, что я активно рекламирую саму себя. Поэтому я сейчас и обижаю многих журналистов отказом. Последнее время даже стала замечать за собой: не хочу, чтобы обо мне много говорили, пусть это даже будет с положительным оттенком. Я просто хочу спокойно заниматься тем, что люблю больше всего — петь!

Галия Шимырбаева,
Журнал «Байтерек» № 6(14)